Философию часто представляют как дисциплину, которая созидает, — выстраивает системы, обосновывает знание, проясняет истину. Но, возможно, её глубочайшая сила заключается в другом. Философия не только созидает — она разрушает. Она выбивает почву из-под ног, дестабилизирует и, в своих наиболее мощных проявлениях, лишает нас привычной опоры.
Автор: Сэм Бен-Меир
Нигде эта разрушительная сила не проявляется столь ярко, как в трудах философа XVII века Рене Декарта. Его проект начинается с радикальной цели: заложить фундамент знания, который невозможно поколебать. Для этого он предлагает простой, но разрушительный метод — подвергнуть сомнению всё, что может быть подвергнуто сомнению.
Поначалу это сомнение кажется вполне умеренным. Органы чувств могут нас обманывать; сны могут быть неотличимы от происходящего наяву. Однако эти сомнения не ставят под вопрос всё наше знание. Даже если я сомневаюсь в том, что вижу, я всё ещё могу полагаться на математику или логику. Но затем Декарт вводит свою самую пугаюшую идею — «злого гения». Представим, предлагает он, что существует могущественный обманщик, способный управлять моим восприятием, всеми моими мыслями, даже моими самыми основополагающими убеждениями. Если он существует, то ничему из того, что я считаю истинным, нельзя доверять.
Это не обычный скептицизм. Речь идёт о возможности того, что сама реальность не дана нам как нечто само собой разумеющееся, а сконструирована; что мы не сталкиваемся с ней непосредственно, а получаем её в уже заданном виде. Одним движением Декарт меняет философскую картину мира. Мир больше не является чем-то, в чём мы просто живём. Он становится чем-то, что необходимо осознать, — и что, возможно, вообще не удастся обосновать.
Декарт пытается извлечь из этого краха нечто: уверенность в том, что «я существую» постольку, поскольку «я мыслю», — cogito. Даже если всё остальное находится под вопросом, сам акт сомнения подтверждает существование мыслящего субъекта. Но это спасение обходится дорогой ценой. Остаётся уже не целостное и многогранное «я» в общем для всех мире, а одинокая точка сознания — лишённое телесности «я», подвешенное в неопределённости. Мир, в самом буквальном смысле, оказывается утрачен.
Он пытается вернуть его. Бог призывается в качестве гаранта истины, обеспечивая соответствие наших ясных и отчётливых идей реальности. Но это решение непрочно. Оно опирается на то самое рассуждение, которое уже было поставлено под сомнение. Злого гения, однажды введённого в картину, уже невозможно окончательно изгнать. Он остаётся — уже не столько в качестве гипотезы, сколько в качестве постоянной возможности.
В конечном счёте Декарт демонстрирует не торжество несомненности, а огромную разрушительную силу философии: её способность растворить мир в мысли. И после того, как это растворение произошло, обратить его вспять уже нелегко.
Философы, пришедшие вслед за ним, наследуют этот кризис и пытаются его разрешить. Но каждое решение лишь углубляет проблему. Джордж Беркли и вовсе устраняет материальный мир, сводя реальность к восприятию. Дэвид Юм растворяет причинность, оставляя науку без рационального основания. Иммануил Кант спасает достоверность лишь ценой ограничения её сферой явлений, оставляя саму реальность за пределами нашего познания.
В результате этого развития возникает не разрешение проблемы, а её обострение. Декарт делает первый выстрел, и отголоски продолжают звучать. Проблема не оказывается локализованной — напротив, она лишь усиливается. Каждая попытка спасти знание оказывается успешной лишь ценой разрушения того, что эта попытка изначально стремилась сохранить.
В основе этого развития лежит важнейший сдвиг в нашем понимании идей. Для Платона идеи были реальностями — вечными истинами, существующими независимо от сознания. Для Декарта и его последователей идеи становятся мысленными представлениями. Они больше не являются тем, с чем мы сталкиваемся непосредственно, а становятся средствами, с помощью которых мы представляем себе мир. Мы больше не находимся в непосредственном контакте с реальностью. Вместо этого мы оказываемся замкнутыми внутри собственных представлений.
Это и есть разрыв между представлением и реальностью: дистанция между сознанием и миром, между видимостью и реальностью. И как только этот разрыв возникает, его становится трудно — а возможно, и невозможно — преодолеть. Почему это важно не только для философии и, более конкретно, для эпистемологии? Потому что, если реальность понимается как нечто опосредованное, она в принципе становится тем, что можно воссоздавать, манипулировать им или контролировать.
Было бы абсурдно утверждать, что Декарт стал причиной катастроф XX века. Но вполне разумно предположить, что его философия сформулировала определённую структуру, которая впоследствии лежала в основе других исторических процессов. Декарт не стал причиной этих событий — но создал условия для их возникновения в качестве идеи. «Злой гений» создает возможность мира, в котором восприятие полностью контролируется, а субъект оказывается полностью изолирован. В таком мире реальность уже не воспринимается как нечто общее и неизменное. Она становится тем, что можно формировать извне.
Когда мир перестаёт быть общим и становится доступен нам лишь через представления, появляется возможность — не неизбежность, но именно возможность — взять под контроль сам способ, которым этот мир нам представлен. Ханна Арендт утверждает, что тоталитарные режимы стремятся не просто к господству, а к разрушению общего представления о мире. Они не просто требуют подчинения; они стремятся контролировать саму реальность — переписывая факты, изолируя людей, подрывая условия существования истины. Когда общего мира больше не существует, чему угодно можно придать видимость реальности.
Сходство со «злым гением» Декарта не случайно. В обоих случаях наше восприятие формируется не напрямую, а через определённые механизмы воздействия, субъект изолирован, а истина становится неопределённой. То, что сначала предстало как философская возможность, в XX веке превратилось в политический проект. Но на этом история не заканчивается. Сегодня мы живём в иной системе — системе, которая опирается не на силу или идеологию. Вместо этого она действует посредством данных, прогнозирования и воздействия на поведение. Цифровые платформы отслеживают наши действия, выявляют наши предпочтения и влияют на то, какую информацию мы получаем. Они не просто вводят нас в заблуждение — они управляют нашим поведением.
Если злой гений управляет тем, что мы воспринимаем, то современные системы идут дальше: они формируют то, что мы будем делать. Именно поэтому метафора «цифрового Левиафана» здесь уместна. Подобно суверену, описанному Томасом Гоббсом, эта система охватывает и организует коллективную жизнь. Но, в отличие от Левиафана Гоббса, она не отдаёт приказы сверху. Она воздействует не напрямую, а через незаметные механизмы: определяет, что мы видим в информационных лентах, рекомендует определённый контент и постепенно подталкивает нас к определённым моделям поведения.
То, что начиналось как методологический скептицизм, как мысленный эксперимент, посвящённый возможности обмана, превратилось в совокупность технических инфраструктур, определяющих нашу повседневную жизнь. И всё же, возможно, самое глубокое изменение произошло в другой сфере. Кризис, который инициировал Декарт, касается знания: что мы можем знать и каким образом? Но современные системы проникают в гораздо более интимную область — область желания. Они не просто формируют наши убеждения; они формируют наши желания.
Когда-то желание понималось как сила, обращающая нас вовне — к другим людям, к неизвестному, к риску. Теперь же оно становится тем, что можно предсказать, смоделировать и удовлетворить заранее. Система изучает наши предпочтения и возвращает их нам в переработанном виде, создавая замкнутый цикл, в котором желание одновременно порождается и удовлетворяется одним и тем же механизмом. Контроль больше не воспринимается как ограничение. Он принимает форму удовлетворения. И именно здесь ситуация становится наиболее опасной. Не потому, что нас обманывают, а потому, что под нас подстраиваются. Мир больше не отнимают у нас — его подстраивают под нас. Он больше не сопротивляется нам — он отражает нас. И в этом отражении исчезает нечто существенное: возможность столкнуться с тем, что нам еще не принадлежит.
Мы оказываемся в мире, который идеально подстроен под нас, — и поэтому нам больше некуда идти. На этом этапе одной критики уже недостаточно. Мы можем описывать систему, анализировать её, разоблачать её — и ничего не меняется. Критика была поглощена системой. Она существует наравне со всем остальным: становится ещё одной формой контента, ещё одним способом воздействия на наше восприятие.
Теперь требуется нечто более опасное. Не просто способность отрицать существующий мир, но способность создать другой. Однако такое утверждение не может возникнуть из одной лишь критики. Оно требует способности допустить саму возможность иного. Поэтому философия должна вернуться — не как анализ, а как вмешательство. Одним из важнейших вкладов современной философии стало осознание того, что мир не является чем-то само собой разумеющимся. То, в чём мы прежде были уверены, может оказаться ошибочным. Привычные основания могут пошатнуться, а целые системы представлений и смыслов — разрушиться под воздействием одной лишь мысли. Но, однажды научившись подвергать сомнению то, что казалось очевидным, мы уже не можем вернуться к прежнему восприятию мира. Невозможно просто восстановить мир в том виде, в каком мы знали его раньше. Если прежние представления были разрушены, их приходится выстраивать заново. Поэтому задача теперь заключается не в том, чтобы вернуть утраченное прошлое, а в том, чтобы представить и создать такой мир, которого пока ещё не существует.
Проблема теперь заключается не в том, что мы неверно понимаем мир. Она состоит в том, что мы всё реже сталкиваемся с тем, что оказывает нам сопротивление. Если цифровые системы всё в большей степени организуют наш опыт вокруг предсказания, оптимизации и удовлетворения уже сформированных предпочтений, они сужают пространство, в котором могут возникать действительно новые возможности. Критика способна выявить этот замкнутый круг, однако сама по себе не может его преодолеть. Необходим новый принцип, исходящий из того, что иной мир по-прежнему возможен. Именно поэтому то, что Ален Бадью называет коммунистической идеей, вновь приобретает значение — не как политическая программа и не как готовый проект, а как допущение возможности иного устройства мира. Допущение того, что мир, в котором мы живём, устроен не естественным и не неизбежным образом. Допущение того, что равенство, совместная жизнь и отношения, не сводящие другого к средству достижения собственных целей, — не утопические фантазии, а реальные возможности, которые необходимо отстаивать вопреки свидетельствам окружающей действительности.
Мы живём в эпоху, когда нам легче представить конец света, чем конец капитализма. И это не случайность. Это показывает, насколько сильно оказалось ограничено наше воображение и наша способность представлять себе иное. И именно в этом заключается главная опасность. Не в том, что нами управляют. Не в том, что нас обманывают. А в том, что мы больше не способны представить себе ничего, выходящего за пределы уже существующего, — и больше не способны желать иного. Если это действительно так, значит, злой гений в конце концов одержал победу — не потому, что скрыл от нас реальность, а потому, что сделал нас безразличными к самой возможности существования другой реальности.
Философия, в полной мере раскрывая свою силу, способна разрушить это безразличие. Она не утешает и не стремится поддерживать устойчивость существующего порядка. Напротив, она заставляет нас осознать, что мир, воспринимаемый нами как само собой разумеющийся, представляет собой лишь один из возможных вариантов его устройства и, следовательно, может быть устроен иначе. Вопрос заключается в том, сохраняем ли мы способность и смелость признать эту возможность и отстаивать её — или же мы настолько хорошо адаптировались к существующему порядку, что уже не способны по-настоящему желать иного.
Сэм Бен-Меир преподаёт философию в Технологическом колледже Городского университета Нью-Йорка (CUNY). Он является автором книги «Ethical Interanimality: Toward a Relational Philosophy of Nature» («Этическая межвидовая взаимосвязь: к реляционной философии природы»), опубликованной издательством «Westphalia Press» в 2026 году.